«Чума», или Евангелие ХХ векаО чем сегодня может рассказать знаменитый роман Альбера Камю

31 марта 2020История, Литература, Антропология

Пушкин провел в самоизоляции три месяца и не только не сошел с ума, но написал множество шедевров в самых разных жанрах. Читаем его письма и ищем ответы на вопросы, как пережить эпидемию и не спятить на карантине

Автор Алина Бодрова

Чем больше мы погружаемся в карантинный режим, тем чаще вспоминаются историчес­кие прецеденты подобного вынужденного затворни­чества: хочется знать, как в другие эпохи справ­лялись с подобными ограниче­ниями, чем занимали себя и что переживали в столь же непростое время.

Пушкинская Болдинская осень 1830 года, наверное, самый утешительный, можно сказать, терапевтический прецедент. И дело тут не только в чрезвычай­ной творческой продуктивности За время пребывания в Болдине Пушкин написал не только несколько десятков стихотворений (среди которых немало настоящих шедевров вроде «Бесов» или «Стихов, сочиненных ночью во время бессонницы»), но и цикл «Маленькие трагедии», все пять «Повестей Белкина», поэму «Домик в Коломне», «Сказку о попе и работнике его Балде» и «Сказку о медве­дихе». Это не считая нескольких обширных критических статей и почти двух десятков писем. и вдохновении, с которы­ми ассоциируется Бол­дин­ская осень. Бол­дин­ские тексты Пушкина, и в частности его письма, хорошо показывают всю широкую гамму эмоций и мыслей, владевших челове­ком «с душою и с талан­том» Автохарактеристика из письма Пушкина жене от 18 мая 1836 года., который был вынужден провести три месяца в отдаленном нижегородском имении. В течение этого времени письма были практически единст­венным сред­ством связи с внешним миром (не слу­чай­но Пушкин называл Болдино «несносным остров­ком»), единственной возмож­ностью для живого диалога.

В числе адресатов в первую очередь невеста Наталья Гончарова, ради кото­рой Пушкин и отправился в Болдино Для устройства свадьбы, и в том числе изготовления приданого, нужны были средства. У обедневших Гончаровых их не было, и Пушкин был вынужден просить отца выделить часть семейных владений, чтобы потом заложить свою долю и получить деньги., его петербургские друзья и литератур­ные союзники — Петр Плетнев и Антон Дельвиг, московский знакомец и изда­тель Михаил Погодин. При параллельном чтении этих писем хорошо видно, как отличается пуш­кин­ская интона­ция в разговоре с каждым из адре­сатов, кроме того, невесте он почти всегда пи­шет по-французски (но мы цитируем эти письма в русском переводе).

О первом появлении холеры

«Ваше письмо прелестно, оно вполне меня успокоило. Мое пребывание здесь может затянуться вследствие одного совершенно непредвиденно­го обстоя­тельства. Я думал, что земля, которую отец дал мне, состав­ля­ет отдельное имение, но, оказывается, это — часть деревни из 500 душ, и нужно будет произвести раздел. Я постараюсь это устро­ить возможно скорее. Еще более опасаюсь я каран­тинов, которые начи­нают здесь устанавливать. У нас в окрестностях — Cholera morbus (очень миленькая особа). И она может задер­жать меня еще дней на двадцать! Вот сколько для меня причин торопиться!»

Наталье Гончаровой. 9 сентября

Вырезка из газеты «Московские ведомости» с подсчетом умерших в Нижегородской губернии. 1830 год
Поездка Пушкина в Болдино носила сугубо деловой характер — ему нужно было всту­пить во владение той частью нижегородского семей­ного имения, которую сумел изыскать для него отец, чьи финансовые дела всегда оставляли желать лучшего. Отец героя пушкинского романа в стихах жил долгами — то же самое можно было бы сказать и про Сергея Львовича. Отцу поэта было непросто найти среди своих владе­ний имущество, еще не заложенное им в казну. Но все-таки нашлось небольшое сельцо Кистенево Этот топоним Пушкин потом использует в повести «Дубровский», где сельцо Кисте­нев­ка станет предметом несправедли­вой тяжбы между старшим Дубровским и Троеку­ро­вым. близ Болдина.

Приехав в Болдино 3 сентября, Пушкин сразу подал прошение о вводе во владе­ние имени­ем, но, так как имение прежде не было разделено, поэту необходимо было оформить Кистенево и выде­лен­ные отцом 200 душ в индивидуальную собст­венность. Все эти действия заняли примерно две недели, и 16 сентября кистеневские жители присягнули своему новому владельцу — «коллежскому секретарю Александру Сергееву сыну Пушкину». Еще примерно две недели Пушкин будет оформлять свидетель­ство о соб­ственности на Кистенево и к концу сентября будет готов выезжать в Москву.

Но 9 сентября Пушкин не мог предвидеть, что «через дней двадцать» эпиде­миологи­ческая обстановка в Нижегородской губернии и других центральных районах существенно ухудшится и уехать из Болдина он сможет только через два месяца. Пока до него доходят слухи о первых карантинах, которые должны остановить эпиде­мию холеры, начавшуюся летом в южных губер­ниях. Появив­шаяся в Тифлисе и Астрахани, к концу августа холера пришла в Саратов и Сим­бирск, случаи болезни были зафик­сированы и в Нижегородской губернии. О нежданной гостье Пушкин пишет Наталье Николаевне и своему другу Петру Плетневу.

О кусачем звере «Колера Морбус»

«…Приехал я в деревню и отдыхаю. Около меня Колера Морбус. Зна­ешь ли, что это за зверь? Того и гляди, что забежит он и в Болдино, да всех нас перекусает — того и гляди, что к дяде Василью отправлюсь, а ты и пиши мою биографию».

Петру Плетневу. 9 сентября

Пугать Наталью Николаевну тревожными новостями Пушкин не очень хочет, а вот старинному другу и издателю Петру Плет­неву пишет о «Колере Морбус» с опасениями, хотя и с иронией. На мысли о смерти его наводит и недавняя семейная потеря: незадолго перед отъездом Пушкина из Мос­квы, 20 августа, умер (не от холеры!) его дядюшка Василий Львович, «дядя на Пар­насе», известный сочинитель, друг Карам­зина и Вяземского, творец «Опасного соседа» — пародийно-неприличной поэмы о неудачном походе в бордель.

Портрет Василия Львовича Пушкина. Иосиф-Евстафий Вивьен де Шатобрен. Около 1823 года Музей-заповедник А. С. Пушкина «Болдино»
Пушкин присутствовал при последних минутах умирающего, о которых вспо­минает (видимо, не без доли художественного вымысла) дальше в письме Плетневу:

«Бедный дядя Василий! знаешь ли его последние слова? приезжаю к нему, нахожу его в забытьи, очнувшись, он узнал меня, погоревал, потом, помолчав: «Как скучны статьи Катенина!» — и более ни слова. Каково? вот что значит умереть честным воиным, на щите…»

Василий Львович оказывается для Пуш­кина примером настоя­щего литератора, который не забывает о литературе, даже глядя в лицо смерти.

Можно думать, что Пушкин-племянник похожим образом чувствовал себя в Бол­дине — в тот же день, отослав письма Наталье Николаевне и Плетневу, он завер­шает повесть «Гробовщик». В ней он тоже вспоминает дядюшку Василия Львовича — Адриан Прохоров перевозит свои пожитки с Басманной: на Старой Басманной улице находился дом Василия Львовича Сейчас там находится Дом-музей Василия Львовича Пушкина..

«Чума», или Евангелие ХХ векаО чем сегодня может рассказать знаменитый роман Альбера Камю

Ответ на вопрос о том, чем вызван сегодняшний книжный бум вокруг произведения, опубликованного в далеком 1947 году, на первый взгляд, очевиден. Буквальный смысл этого философского романа Альбера Камю — изображение эпидемии чумы в алжирском городе Оране — вызывает прозрачные ассоциации с сегодняшним днем. Однако тут необходима оговорка.

Сюжет «Чумы» построен в виде хроники, описывающей языком объективной летописи события, случившиеся в Оране в 194… году. Первые три цифры с многоточием вызывают ассоциации с другим страшным бедствием из недавнего прошлого — со Второй мировой войной.

Для Камю — одного из основоположников французского экзистенциализма и нобелевского лауреата по литературе — чума явилась емким символом, воплощающим не только конкретную болезнь, но и зло во всей его многоликости. Прежде всего, это отсылка к «коричневой чуме» — фашизму.

Типология стихийного бедствия

Для привлечения читательского интереса Камю выбирает неправдоподобную, выходящую за рамки здравого смысла, историю — рассказ об эпидемии чумы, разразившейся в середине XX столетия. Это нарушает историческую достоверность — к тому времени болезнь давно была истреблена.

Но через «чрезмерное» Камю стремится раскрыть типологию стихийного бедствия — будь это эпидемия, природная катастрофа или война. Замысел писателя подчеркивается эпиграфом из Даниэля Дефо: «Если позволительно изобразить тюремное заключение через другое тюремное заключение, то позволительно также изобразить любой действительно существующий в реальности предмет через нечто вообще несуществующее».

Движение романа подчинено ритму эпидемии. В хронике с объективной точностью воспроизводится поэтапное распространение болезни. В начале, по ночам, крысы появляются небольшими группами «от окраин до центра города» (здесь и далее цитируется русский перевод Надежды Жарковой). В последующие дни положение ухудшается: на улицах города, при свете дня, появляются полчища крыс.

Но и жители, и городская администрация стараются не замечать грозных знаков надвигающейся катастрофы. Стремление населения спрятаться от очевидности обобщается писателем до универсальных стереотипов поведения. В подробном воспроизведении событий отмечаются первые случаи смертельных исходов. Но администрация по-прежнему не предпринимает никаких мер, чтобы, не дай бог, не посеять паники.

«Общественное мнение — это святая святых, никакой паники». Рассматривая историю как «развертывающийся во времени хаос», как циклическое повторение стереотипных ситуаций, Камю рассказывает типологию стихийного бедствия.

Но как только кривая смертности резко пошла вверх, было официально объявлено об эпидемии — и город закрыли для въезда и выезда. «Зачумленный» Оран оказался изолирован от остального мира. Первое, что принесло согражданам «новое качество» существования, — заточение и острое чувство изоляции от близких.

Снабжение было лимитировано, продажа бензина строго ограничена, у магазинов выстраивались очереди. Рестораны и кафе были заполнены. «Пили крепко. Одно кафе извещало публику, что чем больше пьешь, тем скорее микробов убьешь». Наряду со страхом в людях зрело страстное желание жить, как это бывает «в лоне больших катастроф».

Определяя движение от конкретного к вневременному, писатель создал мир замкнутого, герметичного пространства.

Арнольд Бёклин, «Чума», 1898 Фото: public domain

Символический образ зачумленного Орана, изолированного от всего мира, создается не только из повторения стереотипных ситуаций, но и из мозаики отсылок к историческим хроникам различных эпох: это и «зачумленные Афины», описанные Фукидидом в «Истории Пелопонесской войны», и «марсельские каторжники, складывающие трупы» из хроники «Чумы 1720 года в Марселе и во Франции» П. Л. Гафареля, и «погосты Милана», отсылающие к строкам из «Физиологии страстей» (1825) Ж. -Л. Алибера.

Эти ассоциации эмоционально соединяют события в Оране с «вечностным фоном». Отрезанный от мира Оран вбирает в себя все конкретные черты города, оказавшегося в зоне стихийного бедствия: черный рынок, предсказания, дефицит, «атмосфера страха, удушья, изгнания».

Эпидемия приобретала массовый размах, была введена ускоренная процессия похорон, о которой свидетельствовал круглосуточный дымок над печами крематория. Мифологизируя историю, Камю расширяет семантическое поле эпидемии, создавая прозрачные ассоциации с конкретно-историческим событием — Второй мировой войной.

«Чума» — емкий символ: это и метафора фашизма, и многоликость зла, и трагизм человеческого существования. В афоризме одного из персонажей романа содержится многозначность его толкования: «А что такое, в сущности, чума? Та же жизнь, и все тут».

Человек бунтующий

В этой ситуации на «грани» каждый из героев Камю делает свой свободный выбор — быть на стороне бедствия или Сопротивления ему. «Как только ворота города захлопнулись, все жители обнаружили, что угодили в одну и ту же западню, и что придется к ней приспосабливаться».

Даже парижский репортер Рамбер, застигнутый врасплох чумой и карантином, поначалу отчаянно пытавшийся вырваться на волю, в Париж, к любимой женщине, в конце концов осознал, что «стыдно быть счастливым в одиночку». «Непричастный» поначалу, он осознает свою причастность истории и ответственность за происходящее. «Это история касается равно нас всех».

Тарру, как и журналист Рамбер, тоже не из «этих мест». Но, в отличие от Рамбера, он без колебаний становится в ряды санитаров, чтоб «хоть как-то ограничить размах действия» чумы. Для Тарру «правильный путь» выбран без колебаний — сопротивление, «борьба с эпидемией», так как «существуют бедствия и жертвы, ничего больше».

Экзистенциальное прозрение Тарру в ситуации «на грани» приводит к осознанию трагических противоречий «чумы», проявляющихся как в сметающем все на своем пути потоке истории, так и в человеческой природе, «зараженной» микробом преступлений и прегрешений. «Мне известно, что каждый носит чуму в себе… И надо безостановочно следить за собой, чтобы, случайно забывшись, не дохнуть в лицо другому и не передать ему заразы».

Логика «трагического знания» придает сопротивлению Тарру оттенок безысходности: «Быть зачумленным весьма утомительно. Но еще более утомительно не желать им быть». Нежизнеспособность позиции Тарру проявляется в его смерти в самом конце эпидемии.

Бернар Рие, на которого возложена функция летописца оранской трагедии, относится как раз к той «категории врачей», для которых, в отличие от Тарру, контуры долга четко очерчены профессией: «сейчас есть больные, и их нужно лечить».

Рие взвалил на себя всю ответственность за спасение Орана — организацию санитарных дружин, налаживание карантинной дисциплины, лечение больных. Он выполняет элементарный долг врача, чтоб «уберечь от гибели как можно больше людей», несмотря на осознание беспредельной власти зла, вновь и вновь порождаемого историей.

Чума временно отступила, иссякла. Доктор Рие, возвращаясь по ликующим улицам Орана, знает, что победа над чумой временна, что радость людей всегда будет под угрозой, так как микроб чумы неистребим. Но, осознавая сизифов труд собственных усилий в противоборстве с эпидемией, Рие считает, что «надо быть сумасшедшим, слепцом или просто мерзавцем, чтоб примириться с чумой».

«Трагический стоицизм» героя Камю определяется очевидным «порядком вещей» в мире смыслоутраты, в мире «мертвого Бога» и «молчащих небес». Поэтому проповеди священника Панлю в зачумленном Оране, пронизанные христианской идеей примирения со страданиями, звучат для Рие как оскорбительное кощунство.

У Рие другое представление о любви — он не приемлет «мир божий, в котором истязают детей». Аллюзии со знаменитым изречением Ивана Карамазова — «если божья воля допускает, чтобы злодей мучал невинного ребенка, то я свой билет возвращаю» — становятся метафорой, эмоционально соединяющей историю чумы в Оране с историей человечества.

Бунт Рие, в отличие от бунта Тарру, лишен «вкуса к героизму и святости». Не верящий ни в бога, ни в историю, он обретает смысл жизни в любви и сочувствии к угнетенным: «Следуя законам душевной честности, он сознательно встал на сторону жертв и хотел быть вместе с людьми, своими согражданами — в любви, муках, изгнании». Мир без любви для Рие — это «мертвый мир».

Рие — новый герой Камю, в позиции которого уравновешиваются крайности — «тепло жизни и образ смерти» — и очерчиваются границы подлинной свободы, отстаивающей жизнь «щедростью любви». «Бунт может либо воплощать в себе щедрость и любовь, либо не быть вообще».

Люди на фоне чумы

Иллюстрация: Edy-Legrand
Помощник доктора Рие, заурядный служащий мэрии Гран — подлинный представитель того «спокойного мужества», которое вдохновляло санитарные дружины добровольцев в их работе. Он сказал «да» борьбе с чумой, не колеблясь: «Это не самое трудное. Сейчас чума, но ясно, что с ней надо бороться».

Неудачник по службе, неудачник в семейной жизни, Гран одержим смешной страстью к сочинительству, «флоберовскими муками слова». В течение многих лет он пытается довести до совершенства фразу об «амазонке в Булонском лесу». Но фраза не дается, ускользает.

Упорство Грана, стремящегося к совершенству, является ироническим перифразом концепции творчества как героического подвижничества, как вызова хаосу мира, несмотря на осознание бесплодности своих усилий. «Флоберовские муки слова» — метафора усилий Оранского сопротивления: победа над чумой так же неизменно ускользает из рук администрации и врачей, как не дается Грану победа над непокорным словом.

Стилистика контраста, построенная на описании заурядности фигуры помощника Рие и смыслового значения его фамилии во французском звучании (grand — великий) раскрывает экзистенциальную сущность этого героя, который призван «подправить в творении все, что возможно подправить». «Заурядное» величие Грана воплощает беспредельную жизненную силу мифологического архетипа, отстаивающего жизнь и справедливость в борьбе со злом.

Санитарам чумы противопоставлен мелкий жулик Коттар. Чума, упразднившая все законы, «ему на руку». Коттар прекрасно чувствует себя в «зачумленном» Оране среди всеобщего ужаса. «Он был единственным человеком, который не выглядел ни усталым, ни унылым и скорее являл собой олицетворенный образ довольства».

Эпидемия для Коттара — родная стихия, наполняющая его чувством абсолютной свободы. Он предпочитает жить в «зачумленном» городе, нежели «быть арестантом». Этика вседозволенности освобождает его от бремени долга, от угрызений совести, превращая в сообщника чумы, одобряющего убийство детей и взрослых.

В позиции Коттара, олицетворяющего «слепоту сердца» и «нечистую совесть», Камю вскрыл опасность ницшеанского имморализма, отрицающего жизнь и поддающегося искушению зла: «Чума сильнее, — говорит Коттар, — и с какой стати я буду помогать людям, которые с ней борются».

Победа над чумой вызвала в Коттаре непреодолимое стремление вновь вернуть атмосферу всеобщего страха, отчаяния, уныния. В своем ожесточении и ненависти он пытается уничтожить, стереть с лица земли это всеобщее ликование, беспорядочно стреляя по толпе, веселящейся под окнами его квартиры.

О разнице между невестой и женой

«Ты не можешь вообразить, как весело удрать от невесты, да и засесть стихи писать. Жена не то, что невеста. Куда! Жена свой брат. При ней пиши сколько хошь. А невеста пуще цензора Щеглова, язык и руки связывает…»

Петру Плетневу. 9 сентября

Портрет Натальи Николаевны Пушкиной, в девичестве Гончаровой. Александр Брюллов. 1831–1832 годы Всероссийский музей А. С. Пушкина
Первое болдинское письмо Пушкина к Плетневу отличается той несерьез­ностью и ироничностью тона, которым проще всего встречать неприятные известия и предстоя­щие затруднения. Пока Пушкин иронизирует над собой и своим вынуж­денным «бегством» от невесты и пытается под­черкнуть досто­инства своего поэтического уединения — а он уже успел написать такие стихо­т­ворения, как «Бесы», «Аквилон», «Элегия» («Безумных лет угасшее веселье…»). Но эта ирония выдает беспокойство поэта о бли­жай­шем буду­щем и устрой­стве семейной жизни, которая потребует — и уже требует — от него множества «земных», прозаических хлопот. В письме тому же Плетневу от 29 сен­тября Пушкин вспомнит слова еще одного их общего приятеля — поэта Евгения Баратынского: «Баратынский говорит, что в женихах счастлив только дурак; а человек мыслящий беспокоен и волнуем будущим».

короткий путеводитель по баратынскому

Как читать Баратынского

В день 220-летия поэта рассказываем о его лирике на примере пяти стихотворений

Примечательно и ироничное сравнение «дисциплинирующей» невесты с цензором — Пушкин вспоминает цензора «Литературной газеты» Николая Щеглова, не слишком благосклонного к этому изданию, которое к середине 1830 года стало главным печатным органом пушкинского круга. В судьбу Щеглова холера тоже вмешается — он заразится во время очередной вспышки эпидемии и умрет от нее летом следующего 1831 года.

О силе любви и безопасности объятий на расстоянии в 500 верст

«Наша свадьба точно бежит от меня; и эта чума с ее карантинами — не отвра­ти­тельней­шая ли это насмешка, какую только могла придумать судьба? Мой ангел, ваша любовь — единственная вещь на свете, которая мешает мне повеситься на воротах моего печального замка (где, замечу в скобках, мой дед повесил француза-учителя, аббата Николя, которым был недоволен). Не лишайте меня этой любви и верьте, что в ней всё мое счастье. Позволяете ли вы обнять вас? Это не имеет никакого зна­чения на расстоя­нии 500 верст и сквозь 5 карантинов. Карантины эти не выходят у меня из головы».

Наталье Гончаровой. 30 сентября

К концу месяца, окончив хозяйственные дела, Пушкин собрался выезжать из Болдина, мысленно приготовившись к долгой дороге «сквозь целую цепь карантинов» Из письма к Плетневу от 29 сентября.. Однако в процессе сборов и расспроса соседей Пуш­кин сначала выяснил, что холера пришла в Москву, а затем и что въезд и выезд из старой столицы закрыт (см. следующее письмо).

Старый болдинский дом, который Пушкин называет «печальным замком» (ср. «почтен­ный замок» дядюшки Онегина), напомнил ему о семейных преданиях, в том числе о деде по отцу — Льве Александровиче Пушкине. Поэт упомянет его и в написанной в Болдине «Моей родословной», и в автобио­графических заметках:

«Дед мой был человек пылкий и жестокий. Первая жена его, уро­жденная Воейкова, умерла на соломе, заключенная им в домашнюю тюрьму, за мнимую или настоящую ее связь с фран­цузом, бывшим учителем его сыновей, и которого он весьма феодально повесил на черном дворе».

После публикации этих заметок отец Пушкина был вынужден печатно опровергать эти рассказы о домашнем насилии в родительском семействе: «Отец мой никогда не вешал никого. В поступке его с французом участвовал родной брат его жены А. М. Воейков; сколько я знаю, это ограничилось телесным наказанием…» Однако документы свидетельствуют, что к жестокому обращению с инос­транными слугами Лев Пушкин был склонен и даже оказался под следствием «за непорядочные побои находящегося у него в службе Венецианца Харлампия Меркадии» Б. Л. Модзалевский. Примечания // А. С. Пушкин. Письма. Т. 2. М.; Л., 1928..

«Чума» Альбера Камю

Альбер Камю — французский прозаик, философ и эссеист, близкий к экзистенциализму. Лауреат Нобелевской премии по литературе 1957 года. Родился в 1913 г. в Алжире. Выходец из бедной семьи, он изучал философию и с университетских лет стал писать. Испытал влияние Ф. Ницше, Ф.М. Достоевского и А. Жида, позднее — А. Мальро. Работал журналистом, сотрудничал с анархистами, увлекался театром. В 1960 г. погиб в автомобильной аварии.

Основные произведения:

“Посторонний”, 1942

“Чума”, 1947

“Падение”, 1956

“Изгнание и царство”, 1957

Как Альбер Камю вдумчиво читает газету на этой фотографии, так выглядит и читатель с “Чумой” в руках. Каждая страница приводит в удивление, непонимание, восторг и ужас одновременно. В одну секунду жаждешь кинуть томик в стену, в другую — нежно подобрать его и возобновить чтение. Этот процесс замедляется и ускоряется в соответствии с темпом развития описываемых событий. Роман не оставляет в покое даже в свободное от чтения время. Размышляешь, анализируешь и переносишь на себя без остановок, 24 часа в сутки. Во сне снятся убегающие крысы, странный дед, плюющийся в кошек, доктор Риэ и тысячи страдающих жителей маленького городка. Сопереживаешь так сильно, что сил не остаётся на что-то “умственно другое”. Фигуральность и прямота смыслов идеально контрастируют, дополняя друг друга.

Действие происходит в реально существующем алжирском городе Оране на берегу Средиземноморья. Чума начинается внезапно — крысы массово мрут в городе, образуя на окраинах и в центре города огромные кучи окровавленных трупиков. Людям противна эта ситуация, но по-настоящему обращает на неё внимание лишь один человек — Доктор Риэ. Он поднимает тревогу, заявляя, что в город пришла чума. После первого десятка человеческих смертей ни у кого из властей не остаётся сомнений — это действительно чума. Медленно набирая обороты, чума заполоняет город, который вскоре закрывают на карантин. Доктор Риэ и его друзья-сподвижники — мыслитель Тарру, чиновник Гран и журналист Рамбер — борются со страшнейшей болезнью. Через мучительный и невероятно долгий год чума неожиданно отступает.

Алжирский Оран из числа городов, где жизнь остановилась и не предвещает ничего интересного, своего рода тупик жизни. Поэтому изнеженный городишко особенно сильно страдает от укусов изголодавшейся чумы, как при нашествии реальных фашистов в 1942. Тогда город действительно был оккупирован, и Камю не мог не использовать бросающуюся в глаза аллегорию. Сопоставление чумы и фашизма напоминает об жестоких концентрационных лагерях, куда отправляли всех, кто не подходит под арийское сообщество — в Оране контактировавших с “чумными” пациентами запирали на карантин в высоких зданиях, огороженных бетонным забором с проволокой.

Чума — не простая аллегория на существующее явление, но и полноценный персонаж со своим характером: жестокая, не знающая справедливости и пощады, целеустремлённая и хладнокровная, — она толкает жителей на поступки, противоречащие их принципам и устоям; она зверски уничтожает всё, что когда-то было им дорого. Чума разлучает родных, влюблённых и друзей, оставляя их в полном неведении: верны ли их избранники? живы ли они ещё? ждут ли их там? есть ли куда и зачем возвращаться?

Журналист Рамбер оказался в подобной ситуации не по своей воле: приехав ненадолго из Парижа в никому неизвестный и богом забытый Оран по работе, он застрял там на месяцы. Из всех персонажей романа (помимо чумы, разумеется) он наиболее импонирует мне как личность, подвергнувшаяся “чумовым” влияниям. Эгоистичный, лицемерный и не внемлющий потребностям общества, в котором оказался, он открыто пытается бежать, прибегая к самым разнообразным методам. Он даже не задумывается, болен ли он чумой — надо скорее ехать к любимой, покинутой в столице Франции. С развитием чумы, Рамбер незначительно преображается осознанием неизбежности своего положения, а неудачи побега лишь подливают масла в огонь. Этот журналист стал для меня олицетворением человеческой природы, с её изменчивостью и стремлением к самозащите от внешних воздействий.

В отличие от него, Доктор Риэ, подразумевающийся как главный-главный персонаж притчи, стагнирует и в какой-то мере деградирует. К концу романа он представляется мне замкнутым, добровольно лишившим себя радостей жизни и жизни самой по себе. Когда-то обретя надежду на спасение, он теряет её и даже не замечает этого. И всё-таки эта самая надежда — ключевой элемент одной из тем “Чумы”. Доктор Риэ противостоит целому обществу: вначале он пытается убедить его в пришествии чумы, затем в существовании надежды (в которую позднее уверует сам) и реальной возможности создания вакцины. Он, как мифический герой, своей силой и смекалкой спасает город от исчезновения с лица земли. Альбер Камю как бы мягко намекает на то, что человек — существо, способное свернуть мир, перевернуть всё с ног на голову в полном одиночестве, без какой-либо поддержки. Позитивная идея для столь угнетающего романа, не правда ли?

Источником странного позитивизма становится понимание и принятие человеческой смертности. Пока человек считает, что его ждёт рай или ад, реинкарнация или другие религиозные явления, обеспечивающие вечную жизнь, он не будет ценить каждый прожитый день. Он не поймёт, что день ушёл, его не вернуть — значит надо проводить всё своё время без сожалений, на полную катушку. В случае “Чумы” — пытайся выжить, а если не выходит, то старайся сделать оставшееся время максимально приятным. Как кто-то когда-то умно изрёк: живи так, будто сегодня твой последний день. У чумы счёт идёт в минуты.

Избранные цитаты:

Очевидность обладает чудовищной силой и всегда в конце концов восторжествует.

**

Всё всегда стоит труда.

**

Когда разражается война, люди обычно говорят: «Ну, это не может продлиться долго, слишком это глупо». И действительно, война — это и впрямь слишком глупо, что, впрочем, не мешает ей длиться долго.

**

И впрямь, кто возьмется утверждать, что века райского блаженства могут оплатить хотя бы миг человеческих страданий?

**

Стоит только обзавестись привычками, и дни потекут гладко.

**

Лгать слишком утомительно.

**

Не может человек по-настоящему разделить чужое горе, которое не видит собственными глазами.

**

Так бывает нередко – человек мучается, мучается и сам того не знает.

**

Разумеется, в наши дни уже никого не удивляет, что люди работают с утра до ночи, а затем сообразно личным своим вкусам убивают остающееся им для жизни время на карты, сидение в кафе и на болтовню. Но есть ведь такие города и страны, где люди хотя бы временами подозревают о существовании чего-то иного.

Share 68

Tweet 0

Pin it 0

О важности самоизоляции и мерах предосторожности

«Въезд в Москву запрещен, и вот я заперт в Болдине. Во имя неба, дорогая Наталья Николаевна, напишите мне, несмотря на то что вам этого не хочется. Скажите мне, где вы? Уехали ли вы из Москвы? <�…> Я совершенно пал духом и право не знаю, что предпринять. Ясно, что в этом году (будь он проклят) нашей свадьбе не бывать. Но не прав­да ли, вы уехали из Москвы? Добровольно подвергать себя опасности заразы было бы непростительно. Я знаю, что всегда преу­величивают картину опусто­шений и число жертв; одна молодая женщина из Кон­стан­тинополя говорила мне когда-то, что от чумы умирает только простонародье, — всё это прек­расно, но всё же поря­дочные люди тоже должны принимать меры предос­торож­ности, так как именно это спасает их, а не их изящество и хороший тон».

Наталье Гончаровой. 11 октября

Автоиллюстрация Александра Пушкина к повести «Гробовщик» в беловом автографе. Болдино, 1830 год Институт русской литературы (Пушкинский Дом) РАН
В этом октябрьском письме нет и следа былой (само)иронии: Пушкин пони­мает, что вынужден оставаться в Болдине еще надолго, и чрезвычайно трево­жится за невесту, запоздало узнав — от соседей и из «Мос­ковских ведомо­стей» — новости о распрост­ра­нении холеры в Москве. Не имея писем от Натальи Николаевны (следую­щее он полу­чит только 26–27 октября), он наде­ется, что Гончаровы успели уехать из Москвы. «Про­щай­те, прелестный ангел, — закли­нает он невесту по-французски. — Целую кончики ваших крыльев, как говари­вал Вольтер людям, которые вас не стоили».

Рассуждая о реальных опасностях холеры, Пушкин как бы торгуется сам с собой и, может быть, осуждает себя, что решился отправиться в Болдино в разгар нарастающей эпидемии. Позже в так называемой «Заметке о холере» Пушкин напишет:

«Я поехал с равнодушием, коим был обязан пребыва­нию моему между азиатцами Речь идет о путешествии в 1829 году в Арзрум — город на северо-востоке Турции.. Они не боятся чумы, полагаясь на судьбу и на извест­ные предосторожнос­ти… Приятели у коих дела были в порядке или в привычном беспорядке — что совер­шен­но одно, — упрекали меня за то и важно говорили, что легкомысленное бесчувствие не есть еще истинное мужество».

В этом тексте он тоже будет говорить о необходимости строгих мер и осуждать тех, кто «ропщет, не понимая строгой необходи­мости и пред­почитая зло неизвестности и загадочное непривычному своему стеснению».

Чума — Цитаты

«Чума» (на французском: La Peste) — роман французского писателя Альбера Камю (1947).

-…человек способен на великие деяния. Но если при этом он не способен на великие чувства, он для меня не существует.

— Похоже, что человек способен на все, — заметил Тарру. — Нет-нет, он не способен долго страдать или долго быть счастливым. Значит, он не способен ни на что дельное.

— А что такое честность? — спросил Рамбер совсем иным, серьезным тоном.

— Что вообще она такое, я и сам не знаю. Но в моем случае знаю: быть честным — значит делать свое дело. — А вот я не знаю, в чем мое дело, — яростно выдохнул Рамбер. — Возможно, я не прав, выбрав любовь. Риэ обернулся к нему. — Нет, не думайте так, — с силой произнес он, — вы правы!

…любовь требует хоть капельки будущего.

Но все-таки стыдно быть счастливым одному.

И в конце концов видишь, что никто не способен по-настоящему думать ни о ком, даже в часы самых горьких испытаний. Ибо думать по-настоящему о ком-то — значит думать о нем постоянно, минута за минутой, ничем от этих мыслей не отвлекаясь: ни хлопотами по хозяйству, ни пролетевшей мимо мухой, ни принятием пищи, ни зудом. Но всегда были и будут мухи и зуд. Вот почему жизнь очень трудная штука.

Потому что микроб — это нечто естественное. Все прочее: здоровье, неподкупность, если хотите даже чистота, — все это уже продукт воли, и воли, которая не должна давать себе передышки.

— Думаю, я просто лишен вкуса к героизму и святости. Единственное, что мне важно, — это быть человеком.

— Да, оба мы ищем одно и то же, только я не имею столь высоких притязаний.

…существует на свете нечто, к чему нужно стремиться всегда и что иногда дается в руки, и это нечто — человеческая нежность.

В лоне великих катастроф зреет страстное желание жить.

Стихийное бедствие и на самом деле вещь довольно обычная, но верится в него с трудом, даже когда оно обрушится на вашу голову.

Есть больше оснований восхищаться людьми, чем презирать их.

— Да, человек спит в этот час, и очень хорошо, что спит, ибо единственное желание измученного тревогой сердца — безраздельно владеть тем, кого любишь, или, когда настал час разлуки, погрузить это существо в сон без сновидений, дабы продлился он до дня встречи.

— И я, я тоже, как они. Да что там! Смерть для таких людей, как я, — ничто. Просто событие, доказывающее нашу правоту.

— «У вас нет сердца!» — однажды сказали ему. Да нет же, сердце у него как раз было. И билось оно затем, чтобы помогать ему в течение двадцати часов в сутки видеть, как умирают люди, созданные для жизни, и назавтра начинать все сначала. Отныне сердца только на это и хватало. Как же могло его хватить на спасение чьей-то жизни?

Самый удобный способ познакомиться с городом — это попытаться узнать, как здесь работают, как здесь любят и как здесь умирают.

Раз я знаю, что ты придешь, я могу тебя ждать сколько угодно.

О важности информированности и вреде слухов

«Я сунулся было в Москву, да узнав, что туда никого не пускают, воротился в Болдино да жду погоды. Ну уж погода! Знаю, что не так страшен черт як его малюют; знаю, что холера не опаснее турецкой перестрелки — да отда­лен­ность, да неизвестность — вот что мучительно».

Петру Плетневу. Около 29 октября

В «Заметке о холере» Пушкин рассказывал о первой своей импульсивной попытке выбраться из Болдина, не продвинувшейся дальше первого карантина, и тоже вспоми­нал свой «азиатский опыт». Именно в этом путешествии Пушкин имел возможность стать свидетелем и «турецкой перестрелки», и начавшейся в Арзруме эпидемии чумы.

Об особенностях корреспонденции во время эпидемии

«Милостивая государыня Наталья Николаевна, я по-французски браниться не умею, так позвольте мне говорить вам по-русски, а вы, мой ангел, отвечайте мне хоть по-чухонски, да только отвечайте. <�…> Где вы? что вы? я писал в Москву, мне не отвечают. Брат мне не пишет, полагая, что его письма по обыкновению для меня неинте­ресны. В чумное время дело другое; рад письму проколотому; знаешь, что по крайней мере жив — и то хорошо».

Наталье Гончаровой. Около 29 октября

Письмо Пушкина Прасковье Осиповой от 5(?) ноября 1830 года со следами дезинфекционных проколов Институт русской литературы (Пушкинский Дом) РАН
Получив наконец записку Натальи Николаевны от 1 октября и узнав, что Гончаровы все-таки остаются в холерной Москве, Пушкин эмоци­онально переходит в письме к ней на рус­ский язык вместо привычного и этикетного француз­ского. Шире становится и интонацион­ный диапазон: с искренним волнением сочетается насмешливость тона — прежде всего при упоми­на­нии о брате Льве, к которому Пушкин всегда относился с покровитель­ственной иронией старшего брата.

Проколотое письмо — яркий признак эпидеми­оло­гически опасного времени: проколы в конвертах позволяли окуривать письма и их содержимое серой или хлором для дезинфекции, а сейчас служат исследо­ва­телям довольно точным датирующим признаком. В то же время сам Пушкин — в письме к компо­зитору Алексею Верстов­скому — критиковал эту почтовую практику с неожидан­ной стороны: «Не можешь вообразить, как неприятно получать проколотые пись­ма: так шершаво, что не воз­можно ими подтереться — anum расцара­паешь».

LiveInternetLiveInternet

Роман-притча «Чума» был написан в годы Второй мировой войны, опубликован в 1947 году, получил Нобелевскую премию. По словам автора, содержание «Чумы» — это борьба европейского сопротивления против нацизма и фашизма. Но этим содержание его не исчерпывается. Как отметил Альбер Камю, он «распространил значение этого образа (чумы) на бытие в целом». Это не только чума (коричневая чума, как называли фашизм в Европе), а зло вообще, неотделимое от бытия, свойственное ему всегда. Люди доброй воли способны победить конкретное зло, но они не могут его уничтожить как категорию мироздания.

Самым страшным пороком является неведение, считающее, что ему все ведомо.

Привычка к отчаянию куда хуже, чем само отчаяние.

Раз я знаю, что ты придешь, я могу тебя ждать сколько угодно.

Вообще глупость — вещь, чрезвычайно стойкая.

«Напрасно я ему твердил, что единственный способ не отделяться от людей – это прежде всего иметь чистую совесть. Он злобно взглянул на меня и ответил: „Ну, знаете, если так, то люди всегда врозь“: И добавил: „Говорите что хотите, но я вам вот что скажу: единственный способ объединить людей – это наслать на них чуму. Да вы оглянитесь вокруг себя!“

— Понимаю, — пробормотал отец Панлю. — Это действительно вызывает протест, ибо превосходит все наши человеческие мерки. Но быть может, мы обязаны любить то, чего не можем объять умом. Риэ резко выпрямился. Он посмотрел на отца Панлю, вложив в свой взгляд всю силу и страсть, отпущенные ему природой, и тряхнул головой. — Нет, отец мой, — сказал он. — У меня лично иное представление о любви. И даже на смертном одре я не приму этот мир Божий, где истязают детей.

Разумеется, я знал, что при случае и мы тоже выносили смертные приговоры. Но меня уверяли, что эти несколько смертей необходимы, дабы построен» мир, где никого не будут убивать. До известной степени эта было правдой, но я, должно быть, просто не способен держаться такого рода правды. Единственное, что бесспорно, – это то, что я колебался. Вплоть до того дна, когда лично присутствовал при смертной казни (было это в Венгрии), и то же самое умопомрачение, застлавшее глаза подростка, каким я был некогда, застлало глаза ухе взрослого мужчины. Вы никогда не видели, как расстреливают человека? Да нет, конечно, без особого приглашения туда не попадешь, да и публику подбирают заранее. И в результате все вы пробавляетесь в этом отношении картинками и книжными описаниями. Повязка на глазах, столбу и вдалеке несколько солдат. Как бы не так! А знаете, что как раз наоборот, взвод солдат выстраивают в полутора метрах от расстреливаемого? Знаете, что, если осужденный сделает хоть шаг, он упрется грудью в дула винтовок? Знаете, что с этой предельно близкой дистанции ведут прицельный огонь в область сердца, а так как пули большие, получается отверстие, куда можно кулак засунуть? Нет, ничего вы этого не знаете, потому что о таких вот деталях не принято говорить. Сон человека куда более священная вещь, чем жизнь для зачумленных. Не следует портить сон честным людям. Это было бы дурным вкусом, а вкус как раз и заключается в том, чтобы ничего не пережевывать – это всем известно. Но с тех пор я стал плохо спать. Дурной вкус остался у меня во рту, и я не перестал пережевывать, другими словами, думать. Вот тут я и понял, что я, по крайней мере в течение всех этих долгих лет, как был, так и остался зачумленным, а сам всеми силами души верил, будто как раз борюсь с чумой. Понял, что пусть косвенно, но я осудил на смерть тысячи людей, что я даже сам способствовал этим смертям, одобряя действия и принципы, неизбежно влекшие ее за собой.

Не знаю, как другие, но я лично исходил не из рассуждений. Для меня все дело было в той грязной истории, когда грязные, зачумленные уста объявили закованному в кандалы человеку, что он должен умереть, и действительно аккуратненько сделали все, чтобы он умер после бесконечно длинных ночей агонии, пока он с открытыми глазами ждал, что его убьют. Не знаю, как для других, но для меня все дело было в этой дыре, зиявшей в груди. И я сказал себе, что, во всяком случае, лично я не соглашусь ни с одним, слышите, ни с одним доводом в пользу этой омерзительнейшей бойни. Да, я сознательно выбрал эту упрямую слепоту в ожидании того дня, когда буду видеть яснее. С тех пор я не изменился. Уже давно мне стыдно, до смерти стыдно, что и я, хотя бы косвенно, хотя бы из самых лучших побуждений, тоже был убийцей. Со временем я не мог не заметить, что даже самые лучшие не способны нынче воздержаться от убийства своими или чужими руками, потому что такова логика их жизни, и в этом мире мы не можем сделать ни одного жеста, не рискуя принести смерть. Да, мне по-прежнему было стыдно, я понял, что все мы живем в чумной скверне, и я потерял покой. Даже теперь я все еще ищу покоя, пытаюсь понять их всех, пытаюсь не быть ничьим смертельным врагом. Я знаю только, что надо делать, чтобы перестать быть зачумленным, и лишь таким путем мы можем надеяться на воцарение мира или за невозможностью такового – хотя бы на славную кончину. Вот каким путем можно облегчить душу людям и если не спасти их,

Мне доподлинно известно, что каждый носит ее, чуму, в себе, ибо не существует такого человека в мире, да-да, не существует, которого бы она не коснулась. И надо поэтому безостановочно следить за собой, чтобы, случайно забывшись, не дохнуть в лицо другому и не передать ему заразы. Потому что микроб – это нечто естественное. Все прочее: здоровье, неподкупность, если хотите даже чистота, – все это уже продукт воли, и воли, которая не должна давать себе передышки. Человек честный, никому не передающий заразы, – это как раз тот, который ни на миг не смеет расслабиться. А сколько требуется воли и напряжения, Риэ, чтобы не забыться! Да, Риэ, быть зачумленным весьма утомительно. Но еще более утомительно не желать им быть. Вот почему все явно устали, ведь нынче все немножко зачумленные. Но именно поэтому те немногие, что не хотят жить в состоянии зачумленности, доходят до крайних пределов усталости, освободить от коей может их только смерть.

Ибо он знал то, чего не ведала эта ликующая толпа и о чем можно прочесть в книжках, — что микроб чумы никогда не умирает, никогда не исчезает, что он может десятилетиями спать где-нибудь в завитушках мебели или в стопке белья, что он терпеливо ждет своего часа в спальне, в подвале, в чемодане, в носовых платках и в бумагах и что, возможно, придет на горе и в поучение людям такой день, когда чума пробудит крыс и пошлет их околевать на улицы счастливого города.

О потребности критиковать

«Дважды порывался я к Вам, но каран­тины опять отбрасывали меня на мой несносный островок, откуда простираю к Вам руки и вопию гласом великим. Пошлите мне слово живое, ради бога. Никто мне ничего не пишет. Думают, что я холерой схвачен или зачах в карантине. <�…> Если притом пришлете мне вечевую свою трагедию, то вы будете моим благодетелем, истинным благодетелем. Я бы на досуге вас раскритико­вал — а то ничего не делаю; даже браниться не с кем».

Михаилу Погодину. Начало ноября 1830 года

Портрет Михаила Погодина. Фр. Шир. Прага, 1846 год Государственная публичная историческая библиотека
Еще один адресат болдинских писем Пушкина — Михаил Погодин, писатель, историк, издатель, который с конца сентября 1830 года по собствен­ной инициативе стал выпускать при «Московских ведомостях» специальные холерные бюллетени — «Ведо­мость о состоянии города Москвы» для «сообще­ния обывателям верных сведений о состоянии города, столь необходи­мых в насто­ящее время, и для пресечения ложных и неосно­вательных слухов, кои производят безвременный страх и уныние». Впрочем, как писал Погодину об этом предприятии Алексей Хомяков: «…вижу я, что у вас новое, не совсем забав­ное занятие — объявлять России, сколько добрых людей в Москве на тот свет отправляется».

Пушкин в Болдине читал это погодинское издание, но желал получить от него и художес­твенное сочинение — трагедию «Марфа, Посад­ница Новгородская», которая успеет дойти до Болдина незадолго до пуш­кинского отъезда. Как поз­во­ляет судить письмо Погодину от конца ноября, Пушкин свое слово сдержал и покрити­ковал трагедию от души. В свою очередь, Пушкин послал Погодину для публикации «апокалипси­ческую песнь» — стихотворение «Герой», написанное по случаю посещения холерной Москвы Николаем I.

Цитаты из книги «Чума»

Хотите узнать о борьбе Европы с фашизмом больше? Не торопитесь открывать книги, освещающие тот период истории. Взглянуть на эту главу прошлого под другим углом вам помогут цитаты из книги «Чума» Альбера Камю.

Коллекция отрывков из великого произведения, точно передающего атмосферу Франции в годы ее оккупации немецкими войсками, пригодится каждому, кто из-за сумасшедшего темпа жизни не находит время на прочтение книги в полном объеме. Ознакомиться с отборными цитатами можно, не покидая эту страницу. Вдохновитесь словами Камю, поделитесь вдохновением с близкими.

Раз я знаю, что ты придешь, я могу тебя ждать сколько угодно.

Для того, чтобы заново начать жизнь, не обязательно быть счастливой.

Нет ни одного даже самого прискорбного события, в котором не было бы своих хороших сторон.

Вообще-то глупость – вещь чрезвычайно стойкая, это нетрудно заметить, если не думать все время только о себе.

Даже тот, кто не болен, все равно носит болезнь у себя в сердце.

Привычка к отчаянию куда хуже, чем само отчаяние.

О сочувствии несчастным

«Мы симпатизируем несчастным из некоторо­го рода эгоизма: мы видим, что, в существе, не мы одни несчастны. В человеке, симпат­изи­рующем другому в счастии, следует предпо­лагать душу весьма благородную и весьма бескорыст­ную. Но счастие…. это большое может быть, как говорил Раблэ о рае или о вечности. Я атеист в отношении счастия, я не верю в него и только подле моих добрых старых друзей начинаю немного колебаться».

Прасковье Осиповой. 5 (?) ноября

Прасковья Осипова. Рисунок Натальи Ивановны Фризенгоф. 1841 год Wikimedia Commons
В Болдине Пушкин получил два письма от соседки по псковскому имению Прасковьи Осиповой: они были дружны со времен ссылки в Михайловское в 1824 году. Рассуждая о счастье, Пушкин вспоминает легендарные слова Франсуа Рабле, будто сказанные им перед смертью: «Я отправля­юсь на поиски великого „может быть“».